Про эволюцию, грибы и человечество

Никогда не любил редукционизма Докинза. Желание свести сложный процесс к элементарным составляющим понятно, но вот наделение этих составляющих целеполаганием уже сильно выходит за рамки научного метода. При этом есть взгляд и с другой стороны, по ряду причин куда менее популярный среди учёных: системный подход. Не элемент, но система, не ген, но биоценоз. При этом подходе ген лишается титула двигателя эволюции и рассматривается как её инструмент, а на освободившийся трон восходит биоценоз в целом, создающий при необходимости экологическую нишу, очень быстро занимаемую организмами, возникающими в результате всё тех же мутаций, обуславливаемыми, естественно, всё теми же генами.

Этот подход позволяет объяснить долгие периоды статических систем, в которых все носители мутаций задавливаются наиболее приспособленными к текущим условиям особями и эволюционные изменения в лучшем случае скрыто накапливаются, в худшем – элиминируются. Но стоит системе измениться на локальном или глобальном уровне, зачастую по катастрофическому сценарию, как открывается огромное число экологических ниш, заполняемых видами, возникающими с взрывной по эволюционным меркам скоростью. Если посмотреть на графики видообразования, то схема «застой – катастрофа – вспышка видообразования» наблюдается с несомненным постоянством.

Схема эволюции в такой концепции проходит по сценарию «Биоценоз формирует запрос на звено экологической цепочки – мутации предлагают варианты ответа – отбор выбирает наилучший вариант», причём главным фактором оптимизации выступает не скорость распространения, а количество связей с другими организмами. Причём это работает и на сверх узких нишах – «Какие шансы были бы у коал, если бы нашлись другие желающие на листья эвкалиптов?», и на сверх широких– «Нерестовые рыбы не просто самоубиваются, они держат на себе целые экосистемы».

Категорией организмов, наиболее успешной по вышеописанному критерию, можно считать, внезапно, грибы. Если надо взять один вид органики и превратить его в другой, подходящий для усваивания партнёрами по симбиозу, грибы оказываются вне конкуренции. Благодаря невероятной гибкости в синтезе ферментов они способны разлагать что угодно и синтезировать почти что угодно. Собственно, именно грибы завершили каменноугольный период, научившись разлагать лигнин и остановив захоронение углерода в болотах. Если исходить из гипотезы, что биосфера «заинтересована» в максимальном вовлечении в оборот всех наличных ресурсов, получается, что грибы переломили тенденцию для всеобщей пользы.

Отсюда возникает логичный вопрос: «А чем мы, собственно, хуже грибов?». В своё время Джордж Карлин в шутку предположил, что целью человека как вида было создание пластика, но куда более системной выглядит идея, что нашей задачей является извлечение захороненного углерода и возвращение его в оборот биосферы.

Естественно, раз уж мы взялись менять систему, надо следить за тем, чтобы не переусердствовать и не устроить на Земле филиал Венеры, но метод, собственно, известен, и нет, это не ограничение выброса CO2, а помощь в его освоении, причём наиболее эффективным способом является создание лесов, являющихся живыми мегафабриками по усложнению биосистемы и изменению климата в оптимальную для максимального числа видов сторону.

Источники идей:
Георгий Александрович Заварзин – концепция биосферного подхода к эволюции
Михаил Владимирович Вишневский – лекции об эволюции грибов и их роли в биосфере
Петер Вольлебен – идея о лесе как климатической установке

Экспериментируем.

Новый кухонный инвентарь, новое блюдо, новое вино.
Устав сегодня от работы и не имея сил готовить что-то капитальное, попробовали получить правильный ужин за малое время.
Взяли бутылку аргентинского вина (Заметка на память: Martins, Каберне Совиньон+Мальбек, 2002 год), пармезан, кедровые орешки и базилик, приготовили в купленном на днях блендере песто, намазали на испечённый в выходные хлеб.
Вино после первой пробы попросило декантирования, что с таким возрастом не удивительно; поскольку декантером пока не обзавелись, пришлось выстаивать в миске. (Заметка на память: декантировать вино в миске только до первого бокала). Разница во вкусе поразила: вино, годами пребывавшее само в себе, отмахивалось от языка алкоголем, скрывая свою суть, и только вдохнув странного воздуха нашей кухни, согласилось поделиться вкусом, необычным и богатым.
Песто же напротив, едва успев выйти из блендера, объединившего ингредиенты (купленное, плюс чеснок и оливковоее масло), кричало о своём вкусе, перекрикивая вино, но попав на хлеб успокоилось и растеклось по нему, наполняя и обогащая.
Дуэт этих несомненно ярких индивидуальностей объявил нам о том, что эксперимент удался, а вместе с ним - ужин и вечер.

Оправдание "Капитана Алатристе"

Когда, посмотрев фильм, мы гуляли с Волкой по скрипящему на морозе снегу, она сказала, что при всех достоинствах фильма осталось неясным в чём его идея и смысл. Тогда я ответил сходу, разглядев два маячка, оставленных в фильме. Сейчас попробую сформулировать развёрнуто.
В каждом человеке живёт потребность запечатлеть себя в вечности. Можно пойти по проверенному тварному пути и продолжить себя в детях и потомках: «Дети твои и дети твоих детей будут испанскими грандами». Можно избрать путь горний и обрести вечность в единении с Богом. А ещё остаётся путь человеком изобретённый и для человека специфичный:
- После смерти не останется ничего.
- Останется память.
Дети людей войны как правило не знают своих отцов, а думать о Боге у этих людей не получается: «я не трачу времени на подобные глупости». С памятью испанским солдатам 17 века тоже не слишком повезло – действия их страны не оставили современникам возможности вспоминать их добрым словом. Им не досталось даже деревни, которую можно защитить от разбойников и уйти, признав, что крестьяне снова победили.
Но стремление души не пропасть бесследно никуда не делось, и рвёт старый солдат с пояса деньги, отложенные на безбедную старость, чтобы спасти дурного юнца, единственного человека, который может донести до потомков историю их жизни, и этого же юнца отправляют в середину терции, где у него остаётся хоть какой-то шанс спастись в кровавой каше сражения, и бьются к нам через века слова умирающего солдата, последние слова, звучащие в кадре: «расскажи им, как мы сражались».
Они были хорошими солдатами. Вспомним их, они это заслужили.

Вчера ездил верхом на слоне.

То, что у этого слона было четыре копыта, грива и шикарный хвост, не имеет никакого значения - лошади такого размера не бывают, тем более кобылы. Наивное убеждение, что после Дилера меня сложно удивить крупным конём, рассыпалось в пыль под глухой стук ударившейся о деревянный пол нижней челюсти. Белая кобыла задумчиво смотрела на меня с высоты своего роста, с достоинством ожидая сахара, а я стоял и примерял на себя ощущения ёжика, над головой которого из тумана появилась лошадиная голова. Ощущения не налезали, наверно потому, что ёжику не надо было на этой кобыле работать.
Уработала она меня вусмерть. Зверюгу выезжал мастер спорта, она требовала безупречной отдачи команд и на шенкель, приложенный не в том месте, просто отказывалась реагировать. Проблемы с неправильной посадкой немедленно вылезли наружу, инструктор раз за разом требовала вести ногу от колена назад, не поднимая пятки, сухожилия бунтовали, отказываясь складываться в нужную конфигурацию, кобыла тоже бунтовала, отказываясь выполнять неправильную команду, голова медленно закипала от необходимости удерживать внимание на всех необходимых точках, пар, выделяющийся в процессе кипения, смешивался с паром, валящим от тела, и создавал приятный контраст с леденеющими на двадцатиградусном морозе ногами.
Шагая домой на гудящих сверху и деревянных снизу ногах, жалел о том, что такие занятия выдаются редко и думал о лошади - как она там, в тумане?

Кони и люди

На выходных дважды посетил очередную конюшню.

Место почти архетипичное - парк, указатели "Кони-туда", большие помещения для коней и маленькие - для людей, флегматичный алабай и маленькая звонкая собачка, главная задача которой - будить этого алабая в случае чего; кот, бродящий с видом "здравствуйте, добро пожаловать в мою конюшню", конюшенные девочки и мальчики (в отличие от московских конюшен здесь их почти поровну - с чего бы это?). Порадовало спокойствие и миролюбие местных коней как по отношению к сородичам, так и к людям. Причём это не покорность и безразличие - как же новому всаднику проверки не устроить: "А что он сделает, если я этой лопаты испугаюсь? А действительно ли он хочет, чтобы я пошёл рысью?", ну и без вопроса "А что это у нас в кармансах" тоже никак обойтись нельзя, разумеется. Но ни злобных, ни истеричных коней там нет. Поначалу я это списывал на особенности контингента - всё-таки в основном тяжиково-рысачьи помеси, но потом от этой версии пришлось отказаться. Мне показали стоящего отдельно частного будёновца, вид которого у меня вызвал острое чувство ностальгии, и рассказали, что вначале он, по своей будёновской привычке, злобствовал и пробовал задирать других коней, но потом проникся всеобщей миролюбивой атмосферой, и бросил глупые попытки доказывать окружающим, что он тут самый рыжий.
С каждой новой конюшней всё сильнее убеждаюсь, что на норов лошади окружающие её кони и люди влияют куда сильнее, чем врождённые качества, как породные, так и индивидуальные.